Биография Лескова
Лесков в Петербурге
Лесков на острове Коневец
Портреты Лескова
Что такое сказ?
Из истории сказа "Левша"
Писатели о сказе "Левша"
Иллюстрации к сказу "Левша"
М.Добужинский
Кукрыниксы
Комментарии к иллюстрациям Кукрыниксов
Н.Кузьмин
Н.Кузьмин об иллюстрациях к "Левше" (из книги "Художник и книга")
МХАТ, 1925 год
Декорации Кустодиева к "Левше" (МХАТ)
БДТ, 1926 год
Декорации Кустодиева к "Левше" (БДТ)

МХАТ, 1925 год

Декорации Кустодиева к "Левше" (МХАТ)

БДТ, 1926 год

Декорации Кустодиева к "Левше" (БДТ)

Дикий Алексей Денисович. Режиссер. В 1925 году поставил во МХАТе 2-м спектакль «Блоха» Е.Замятина (по Н. С. Лескову (играл роль Платова), худ. Б.Кустодиев,) -  это одна из наиболее значительных режиссёрских работ.
Дикий Алексей Денисович. Режиссер
А.Дикий - Платов в сцене из спектакля "Блоха", 1925 год
А.Дикий - Платов в сцене из спектакля "Блоха", 1925
Б.М.Кустодиев. Афиша спектакля "Блоха", 1925
Волков Л.А. - Левша, спектакль "Блоха", 1925 год
Волков Л.А. - Левша, спектакль "Блоха", 1925
"Левша" на сцене
 
МХАТ, 1925 год
 

"Это – русская ярмарка, пестрядина, "глазастые  ситцы", варварская "драка красок", русский посад и русское село  с  их  гармониками, пряниками, расфуфыренными девками и лихими парнями". А. Бенуа

Из книги: Аннинский Л. А. Лесковское  ожерелье.
- 2-е изд., доп. - М.: Книга, 1986. - 304 с: ил. - (Судьбы книг).
      1924 год. Михаил Чехов репетирует "Петербург" Андрея Белого. В пику ему Алексей Дикий начинает работать над "Блохой".
      "Почему я выбрал именно это произведение? – спрашивает Дикий много  лет спустя в своих воспоминаниях. И отвечает: – Потому, во-первых, что  я  люблю Лескова. Люблю его национальную неповторимость, густой и сочный  быт...  его наблюдательность, его удивительный язык. Потому что остро ощущаю природу его юмора, то звонкого, то терпкого, то  отдающего  полынью.  Потому  что  он  – необычайно земной писатель и его поэзия... подсмотрена в самой  гуще  жизни, подслушана в народе, угадана там, где не  всякому  придет  в  голову  искать поэзию..."
      Во-вторых, объясняет Дикий, "Блоха"  –  это  материал  жизнерадостный, ярко национальный, с чертами  народного,  площадного  зрелища,  материал,  в корне отличный от того, к которому тянулась антропософски настроенная  часть труппы (т. е. Михаил Чехов и его сторонники.– Л.  А.)...  После  мистических откровений "Гамлета"... "Блоха"  казалась  произведением иного  мира,  совсем  иной  художественной  принадлежности.   Его   трезвый, "низовой" реализм бил по изыскам  тогдашнего  МХАТа-2  достаточно  крепко  и недвусмысленно.
      Впрочем,– сознается А. Дикий,– все это стало ясно уже  после  премьеры. Она могла состояться лишь потому, что никто в театре не подозревал настоящей взрывчатой силы спектакля. "Блоха"  рождалась,  как  очередная  репертуарная "однодневка", причем так трудно, с такими  муками,  что  в  театре  не  было уверенности, увидит ли она вообще свет.
      Первоначально,– рассказывает Дикий,– я обратился к  А.  Н.  Толстому  с просьбой инсценировать лесковский рассказ. Но он, великолепно владея русской речью, народным слогом,  не  знал  раешника,  не  был  знаком  с  традициями площадного театра. А мне нужен был именно  этот  стиль,  отвечавший,  как  я считал,  характеру  авторского  материала.  Инсценировка "Левши" состоялась, по существу, силами постановочного коллектива, к которому пришел на помощь писатель-юморист Евг. Замятин.
      Декорации должен был  делать  Н.П.  Крымов,  человек,  оформлявший  много  спектаклей  в  МХТ,  великолепный пейзажист,  знаток  русской  природы  и  быта.  Он  работал  с   увлечением, тщательно. Эскизы были великолепные. С полотна глядела на нас  русская уездная "натуральная" Тула: низенькие хатки, побуревшие крыши, серое осеннее небо, хмурые тучки, голые облетевшие деревья,  на  одном  из  них  –  черная намокшая ворона. Повторяю, это было прекрасно, но совсем не  то,  что  нужно было нам.
      Ведь мы мыслили  себе  "Блоху"  как  балаганное  представление,  лубок, почему-то  высокомерно  заброшенный  в  наше   время.   Все   события   этой смехотворной, шутейной истории как  бы  даны  были  через  представления  ее воображаемых исполнителей – неграмотных, бойких, веселых и дерзких  народных потешников-скоморохов. Не случайно  у  нас  вели  спектакль  так  называемые халдеи (двое мужчин и женщина – последнюю великолепно играла С. Г.  Бирман), перевоплощавшиеся по ходу действия то в англичан, то в лекаря-аптекаря, то в деревенскую девку Машку, то  в  чопорную  англичанку  Мерю.  Весь  спектакль должен был стать игровым, шутейным, пряничным, и потому мне  нужны  были  не натуральные (фоны.– Л. А.), а лубочная  Тула,  лубочная  Англия  и  лубочный Петербург.
      Решено  было  обратиться  к  Б.  М. Кустодиеву,  тогда  уже  больному,   наполовину   парализованному,   жившему постоянно в Ленинграде. Занятый по горло репетициями, я не мог вырваться  ни на один день в Ленинград, и к Кустодиеву поехал Замятин...
      Как же выглядел этот спектакль? – итожит А. Дикий.
      "Петербург  –  тульский,  такой,  о   каком   вечерами   на   завалинке рассказывает небылицы прохожий странник", – как сказано в тексте инсценировки (сделанном по спектаклю). "Золотая рота" придворных, дряхлых старичишек, из которых то и дело сыплется "натуральный" песок, заметаемый приставленным для этой цели дворником... Такой же "шутейной" была и Тула – маленькие, по пояс, церквушки, Левша с его гармоникой, то и  дело  сморкающийся  в  картуз,  его неизменное восклицание: "Машк! А  Машк!  Пойдем  обожаться!"  Выход  царских посланников... оглушительный свист и гик, удалая песня таганрогских  казаков (...народная, русская, но и откровенно пародийная музыка В. А. Оранского)... Вся  эта  компания  вылетала  на  сцену,  оседлав  деревянных  с  мочальными хвостами, насаженных на  палки  "коней"...  Наконец,  в  санях,  запряженных тройкой (а на сцене  –  полное  лето),  въезжал  в  Тулу  сам  "мужественный старик" – атаман Платов... Я ужасно любил эту  роль  и  играл  ее  всегда  с удовольствием...".
© Санкт-Петербург 2012
Hosted by uCoz