Литература
 
 Главная
 
Портрет И. А. Бунина
работы Е. И. Буковецкого. 1900 г.
 
 
 
 
 
 
 
ИВАН АЛЕКСЕЕВИЧ БУНИН
(1870-1953)
 
ПОДСНЕЖНИК[1]
 
Была когда-то Россия, был снежный уездный городишко, была Масленица[2] — и был гимназистик Саша, которого милая, чувствительная тётя Варя, заменившая ему родную мать, называла подснежником.

Была оттепель, стояли тёплые и сырые дни, русские, уездные, каких было уже много, много в этом старом степном городишке, и приехал к Саше отец из деревни.

Отец приехал из глухой, занесённой сугробами усадьбы и, как всегда, остановился на Елецком подворье[3], в грязных и угарных номерах. Отец человек большой и краснолицый, курчавый и седеющий, сильный и моложавый. Он ходит в длинных сапогах и в романовском полушубке, очень тёплом и очень вонючем, густо пахнущем овчиной и мятой. Он всё время возбуждён городом и праздником, всегда с блестящими от хмеля глазами.

А Саше всего десять лет, и поистине подобен он подснежнику не только в этих мерзких номерах Елецкого подворья, но и во всём уездном мире. Он такой необыкновенный, особенный? Нет, ничуть не особенный: разве не каждому даёт Бог то дивное, райское, что есть младенчество, детство, отрочество?

На нём новая длинная шинель, светло-серая, с белыми серебряными пуговицами, новый синий картуз с серебряными пальмовыми веточками над козырьком: он ещё во всём, во всём новичок!

И до чего эта шинель, этот картуз, эти веточки идут к нему, — к его небесно-голубым, ясным глазкам, к его чистому, нежному личику, к новизне и свежести всего его существа, его младенчески простодушного дыхания, его доверчивого, внимательного взгляда, ещё так недавно раскрывшегося на мир Божий, и непорочного звука голоса, почти всегда вопросительного!

Живёт Саша «на хлебах», в мещанском домишке. Грусть, одиночество, скучные, одинаковые дни в чужой семье. Какое же счастье, какой праздник, когда вдруг у ворот этого домишки останавливаются деревенские, набитые соломой сани, пара запряжённых впротяжку лохматых деревенских лошадей! С этого дня Саша переселяется на Елецкое подворье.

Отец просыпается рано, наполняет весь номер, и без того душный, едким табачным дымом, затем кричит в коридор, требуя самовар, пьёт чай и опять курит, а Саша всё спит и спит на диване, чувствуя, что можно спать сколько угодно, что в гимназию идти не надо. Наконец, отец ласково будит его, шутя стаскивает с него одеяло. Саша молит дать поспать ему хоть одну минуточку, а потом сразу приходит в себя, садится на диване и, радостно оглядываясь, рассказывает, что снилось ему, будто у него передержка по латыни, но только не в гимназии, а где-то на голубятне.

Умывшись, он становится во фронт и учтиво, но рассеянно крестится и кланяется в угол, потом шаркает отцу ножкой и целует его большую руку. Он счастлив, он свеж и чист, как ангел.

Он кладёт в стакан целых пять кусочков сахару, съедает целый калач и опять шаркает ножкой:

— Мерси, папочка!

Он совершенно сыт, но отец уже надевает полушубок: пора идти на базар, в трактир, — завтракать. И, одевшись, они выходят, бросив тёплый, полный дыму номер раскрытым настежь. Ах, как хорош после комнаты зимний сырой воздух, пахнущий праздничным чадом из труб! И какой долгий прекрасный день впереди!

В трактире «чистая» половина во втором этаже. И уже на лестнице, необыкновенно крутой и донельзя затоптанной, слышно, как много в ней народу, как буйно носятся половые и какой густой, горячий угар стоит повсюду. И вот отец садится, сняв шапку, распахнув полушубок, и сразу заказывает несколько порций, — селянку на сковородке, леща в сметане, жареной наваги, — требует графин водки, полдюжины пива и приглашает за стол к себе знакомых: каких-то рыжих мужиков в тулупах, каких-то чернявых мещан в чуйках[4]...

Казалось бы, какое мучение сидеть в этом чаду, в этой тесноте, среди бесконечных и непонятных разговоров и споров без всякой меры пьющих, закусывающих и пьянеющих людей! Сколько их кругом, этих мужиков, извозчиков, толстых купцов, худых барышников! Сколько красных, распаренных едой, водкой и духотой лиц, потных лбов, лохматых голов, густых бород, чуек, армяков, полушубков, тулупов, громадных сапог и тающих валенок, разводящих под табуретами целые лужи! Как везде натоптано, наплевано, как дико и нелепо орут за некоторыми столиками и как ошалели половые в белых штанах и рубахах, носясь туда и сюда со сковородками и блюдами в руках, с задранными головами, меж тем как спокоен только один высокий и худой старик, строгим и зорким командиром стоящий за стойкой! И, однако, как незаметно летит этот счастливый день, как блаженно и широко раскрыты лазурные детские глаза!

А в понедельник всё это сразу кончается. Город принимает смиренный и будничный вид, пустеет даже базарная площадь — и великое горе надвигается на Сашу: отец уезжает.

Да, даже проснулся отец нынче уже совсем не таким, как просыпался все эти масленичные дни. Он прост, тих, чем-то озабочен.

Он собирается, расплачивается. А там, во дворе, уже запрягают лошадей. Последний, самый горький час! Вот сию минуту вдруг войдёт коридорный:

— Подано, Николай Николаич!

И отец, огромный, толстый от медвежьей шубы, надетой поверх полушубка, в чёрных, выше колен, валенках и в большой боярской шапке, сядет на диван и скажет:

— Ну, присядем, Сашенька, и Христос с тобой.

И тотчас же опять встанет и начнёт торопливо крестить, целовать его, совать руку к его губам...

А лошади уже стоят у крыльца. Они косматы, ресницы у них большие, на усах засохшее тесто — Боже, какой родной, не городской, а деревенский, зимний, бесконечно милый вид у них! Милые, деревенские и эти сани, набитые соломой! И работник уже стоит в их козлах, в буром и грубом армяке, надетом на полушубок, с вожжами и длинным кнутом в руках... Ещё минута — и побегут, побегут эти лошади, эти сани по Успенской улице вон из города, в серые снежные поля — и прости, прощай, счастливейшая в жизни неделя!

— До свиданья, Сашенька, Христос с тобой.
1927

 

1. В 1920 году Бунин эмигрирует во Францию. В эмиграции после некоторого литературного молчания писатель возвращается к творчеству. В этот период им были написаны произведения, принесшие мировое признание: «Косцы»(1921), «Солнечный удар», «Дело корнета Елагина» (1925), «Окаянные дни»(1925), «Божье древо», «Подснежник» (1927).
Вобрав в себя темы предшествующего этапа творчества, они раскрыли новую грань художественного дара писателя – глубокое осмысление философских проблем жизни и осознание неразрывной связи с родиной. (вернуться)

2. Ма́сленица — восточнославянский традиционный праздник, отмечаемый в течение недели перед Великим постом, сохранивший в своей обрядности ряд элементов славянской мифологии. В народном календаре восточных славян праздник символизирует границу зимы и весны, разделяет время Мясоеда и Великого поста.
Дата Масленицы меняется каждый год в зависимости от даты празднования Пасхи. Главные традиционные атрибуты народного празднования Масленицы — чучело Масленицы, забавы, катание на санях, гулянья, блины и лепёшки. См. более подробно о церковных праздниках на сайте "Литература для школьников": Энциклопедия русского быта XIX века. Праздники и посты. (вернуться)

3. Подво́рье — изначально — постоялый двор для приезжавших в крупный русский город послов, купцов и монахов; позднее — удалённое представительство православного монастыря, архиерея либо поместной церкви. (вернуться)

4. Чу́йка — верхняя мужская одежда в России из тёмного сукна: длинный, до колен, суконный кафтан. (вернуться)

 
Б. М. Кустодиев. Московский трактир. 1916
Холст, масло. 99,3 × 129,3 см
Государственная Третьяковская галерея, Москва
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
   
 
Яндекс.Метрика